| Главная страница | Содержание |   Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 8 (2003/2005)  
   
english
 
 
 

Омри РОНЕН

ДВА ОБРАЗА «ЗАУМНОЙ» ПОЭЗИИ У АКМЕИСТОВ

 
 
 



 

Резюме

Рефлективная поэтика акмеизма требует особого внимания к ее загадочному метапоэтическому словарю. Несколько речений из этого словаря служат метафорическими репрезентациями самоценной, заумной поэзии. Оба метапоэтических тропа, обсуждаемых в настоящей статье, могут рассматриваться как сокращенные, но узнаваемые цитаты.

Первый из них — образ мертвых соловьев; он встречается у двух акмеистов. В стихотворении 1917 г., вошедшем в сборник «К синей звезде», Гумилев писал: <...> Мы оба, как слепые дети, // Пойдем на горные хребты <...> Искать увянувшие розы // И слушать мертвых соловьев. Та же самая метафора появляется у Мандельштама в «Заметках о Шенье»: «<...> вся романтическая поэзия, как ожерелье из мертвых соловьев, не передаст, не выдаст своих тайн, не знает завещания».

Г. А. Левинтон усматривает здесь аллюзию на стихотворение Гумилева. Даже если это так, мы имеем дело с цитатой в цитате, поскольку образное выражение мертвые соловьи заимствовано из опубликованной посмертно поэмы Гейне «Бимини», фрагмент которой Гумилев перевел на русский язык. Это произведение было одним из последних «всплесков» романтизма в истории мировой поэзии; гейневские мертвые соловьи — мимолетное воспоминание об утраченной романтической мечте: <...> Tote Nachtigallen flöten, // Schluchzen zärtlich, wie verblütend = <...> Мертвые соловьи поют, // Нежно рыдают, как будто истекая кровью. В этой же поэме старая индианка носит экзотический «головной убор из пучков волос, в которые вплетено бесчисленное множество маленьких птичек» (<...> Hebet sich der Haarwulstkopfputz, // Der gespickt ist mit unzähl’gen // Vögelein <...>). Еще раньше, в 1826 г., Гейне упомянул хор мертвых соловьев в 4-й главе «Идей», где говорится о старости и смерти поэта: «<...> die Geisterchöre verstorbener Nachtigallen flöten aus der Ferne» = «<...> вдалеке поют призрачные хоры мертвых соловьев».

Судя по всему, два параллельных образа у Гумилева и Мандельштама отражают один и тот же источник, принадлежавший общему для «Цеха поэтов» корпусу подтекстов. Между тем современные исследователи редко признают (а иногда и вовсе отрицают) присутствие Гейне в творчестве Мандельштама — и это несмотря на бесспорные примеры, приведенные еще в ранней статье Н. Я. Берковского о мандельштамовской прозе (1929—1930).

В произведениях Мандельштама встречается также другой метапоэтический образ непонятного, но важного сообщения с утраченным кодом. Это образ морского чудовища, или водорослей, или чудовища, превращающегося в пучок водорослей. Мучительное благозвучие итальянского стиха предстает у Мандельштама чудовищем с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз («Не искушай чужих наречий...», 1933). Уксусная губка в этом стихотворении восходит, конечно же, к евангелию, но попадает в то же семантическое поле ‘гротескной морской жизни’ и обнаруживает связь как с пастернаковским образом поэзии — греческой губки («Весна», 1914; ср. «Несколько положений», 1918, 1922), так и с мандельштамовской интерпретацией 4-го стиха из XXXII песни «Ада» в «Разговоре о Данте» (1933): «„Я выжал бы сок из моего представления, из моей концепции“, — то есть форма ему представляется выжимкой, а не оболочкой <...> Но выжать что бы то ни было можно только из влажной губки или тряпки».

Аналогичное иносказательное изображение попыток поэта-читателя освоить чуждую эстетическую систему мы находим в одном из черновиков «Грифельной оды» (1923): <...> Какая мука выжимать // Чужих гармоний водоросли. В поэтическом словаре Мандельштама водоросли означают ‘заумь’. В статье «Девятнадцатый век» (1922) этот образ выражает идею отвергнутого, обесцененного и непонятого наследия: водоросли символизируют собой остатки исторической эпохи, ушедшей в прошлое. Французская революция, воплощенная в «античном бесновании» ямбов Шенье, представлена здесь как «Горгона» (то eсть медуза), чья голова «выплеснулась на берег девятнадцатого столетия уже непонятая» и лежит там, напоминая «пучок морских водорослей». «Из союза ума и фурий родился ублюдок, одинаково чуждый и высокому рационализму энциклопедий, и античному воинству революционной бури — романтизм».

Это близкий парафраз метафорического описания тайны Гамлета в статье Инн. Анненского «Проблема Гамлета» (1907). И тайна происхождения романтизма в статье Мандельштама («союз ума и фурий», породивший чудовище), и тайна мнящего себя незаконнорожденным Гамлета в статье Анненского — это тайны рождения: «Тайна Гамлета представляется мне иногда каким-то сказочным морским чудовищем <...> Довольно самого скромного огонька в актере, — чтобы толпа ротозеев на берегу увидела в воде черный силуэт добычи и принялась рукоплескать <...> Впрочем, не ручайтесь, чтобы тайна Гамлета, сверкнув нам и воочию своей загадочной серебристостью, не оказалась на берегу лишь стогом никуда не годной и даже зловонной морской травы».

В этом контексте становится ясно, почему Мандельштам сравнивал Анненского — неудавшегося посредника между великой западной традицией и полусонной Россией рубежа веков — с орлом, «когтившим Еврипида, Малларме, Леконта де Лиля», который «надменно выпускал из когтей добычу» и «ничего не приносил нам в своих лапах, кроме горсти сухих трав» («О природе слова», 1922). Эта яркая критическая аллегория представляет собой сжатый пересказ строк Фета о поэте, чей крылатый слова звук // Хватает на лету и закрепляет вдруг // И темный бред души, и трав неясный запах; // Так, для безбрежного покинув скудный дол, // Летит за облака Юпитера орел, // Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах («Как беден наш язык...», 1887).

Слова Мандельштама о «неспособности Анненского служить каким-то бы ни было влияниям, быть посредником, переводчиком» необычайно важны для правильного понимания роли цитации в русском модернизме. Искусство цитаты всегда (по крайней мере, до акмеизма), было искусством посредничества. То, как подошел к этому искусству Анненский, ненавязчиво, но последовательно выдвигавший на первый план вторичные, периферийные элементы подтекста, делает его предшественником не только акмеистской критики, но и деконструктивизма в его редких удачных проявлениях.

 



Philologica

 
english
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2012

Бесплатная онлайн консультация юриста тоже удобный и современный способ решения вопросов и.

Программа по литературе. Избранное: Батюшков: Опыты в стихах и прозе | Державин: Бог; Властителям и судиям; Памятник; Фелица | Достоевский: Бедные люди; Братья Карамазовы; Идиот; Преступление и наказание | Жуковский: Кубок; Лесной царь; Светлана; Сельское кладбище; Спящая царевна | Кантемир: Сатира I. На хулящих учения | Карамзин: Бедная Лиза; История государства Российского; Письма русского путешественника | Крылов: Волк и Ягненок; Волк на псарне; Ворона и Лисица; Квартет; Лебедь, Щука и Рак; Мартышка и очки; Слон и Моська | Лесков: Левша; Очарованный странник | Ломоносов: Вечернее размышление о Божием величестве; Ода 1747 года | Мандельштам: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса»; 1 января 1924; Разговор о Данте | Пушкин: Анчар; Борис Годунов; Дубровский; Евгений Онегин; Капитанская дочка; Медный всадник; «На холмах Грузии...»; Пиковая дама; Песнь о вещем Олеге; Пророк; Руслан и Людмила; Сказка о золотом петушке; «Я вас любил...»; «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...»; «Я помню чудное мгновенье» | Радищев: Путешествие из Петербурга в Москву | Ремизов: Крестовые сестры; Посолонь; Пруд; Часы | Салтыков-Щедрин: Господа Головлевы; Дикий помещик; История одного города; Медведь на воеводстве; Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил | Сумароков: Эпистола I. О русском языке; Эпистола II. О стихотворстве | Толстой: Анна Каренина; Война и мир; Воскресение; Детство. Отрочество. Юность; После бала | Тургенев: Записки охотника; Муму; Отцы и дети; Русский язык | Фонвизин: Недоросль