1. П.П. Улитин
2. Об авторе

Обсуждение текста П. П. Улитина «Литература начинается с двух экземпляров»
на встрече Читательского клуба,
организованной сотрудниками отдела культурных программ
библиотек Северо-Восточного округа Москвы
Сергеем Луговиком, Ольгой Машинец, Александрой Кирдань

По правилам Читательского клуба текст для следующего обсуждения выбирается из предложенных заранее всеми участниками рассказов путём жеребьёвки. Обсуждаются малые прозаические произведения как современных, так и классических авторов, известных и малоизвестных.

Участвовали в обсуждении: Ольга Машинец, Ксения Чарыева, Сергей Сдобнов, Степан Кузнецов, Екатерина Медведева.

«Из интересного, на мой взгляд, наговорили следующее:

1. Интересно, что в прозе Улитина отсутствует визуальная составляющая, т.е. в классической прозе мы привыкли буквально взглядом следить за сюжетной линией, это то, за что мы в некотором смысле "держимся" при чтении, одна из опор читателя, на чём читатель, если так можно выразиться, отдыхает, так как развитие сюжета происходит в некоторых представимых рамках. Зачастую, имея дело с текстом, мы некоторую его часть можем визуализировать, представить какую-то картинку, что даёт нам «объём», пространство внутри текста, конечно, в разного рода прозе пропорции собственно текста как такового и этого «пространства» различные, но вот у Улитина же практически полностью отсутствует эта часть текста, мы ни за чем не следим «взглядом», мы имеем дело только с телом текста и интонацией Улитина. (Может быть, это эффект имел в виду Львовский, если не ошибаюсь, когда говорил о невероятной плотности текста Улитина?)

2. На первый взгляд (да и на второй тоже) кажется, что текст Улитина замкнут внутри себя, невероятно зашифрован, но когда начинаешь думать о нём и границах, понимаешь, что он предельно открыт. Что нет необходимости знать все реалии, заключенные в тексте, окружавшие и спровоцировавшие его, да это и невозможно, что читатель «подтягивает» те культурные ассоциации, какие может, и текст в любом случае создаёт внутри себя бесконечное эхо всевозможной речи, текста во всех его проявлениях, и это само по себе невероятно ценный опыт языка. И продолжая думать о границах, мы понимаем, что, с одной стороны, у нас нет возможности понять, почему текст ограничен внешними рамками именно этого количества страниц, это несчитываемо, а с другой стороны, что есть очень ясные внутренние границы в виде страниц, что каждая страница является очень явно отдельной. (К слову, я, кажется, всего один раз сталкивалась с переносом, продолжением предложения на другой странице.)

И продолжаю думать в эту же сторону — любопытно, что фактически невозможно обсуждать один небольшой текст Улитина, т.е. если бы в нашем распоряжении были бы только, скажем 20 страниц, то мы как раз имели бы возможность считать, что это невероятно сложный, зашифрованный текст, виртуозно выстроенный и имеющий некий один ключ, который позволит нам прочитать его «как надо», но зная, что есть гораздо большее количество страниц, мы тут же начинаем говорить об Улитине в целом, именно об интонации, о том, что если это и схоже с дневниковой прозой, то это уникальный случай, когда будто бы мы имеем дело не с отрефлексированной мыслью, а буквально потоком, но и это не то. Тут же мы сталкиваемся с явным многоголосием в тексте и с тем (и это опять разговор о границах и об интонации), что мы не видим границ этих голосов. Мы можем знать, что это скрытая цитата, а это пересказ такого-то текста, а здесь вставлен фрагмент из такого-то текста, но это мы можем только знать, увидеть эмпирически мы этого не можем, Улитин делает текст, язык настолько нейтральным, что эти границы стираются. Интересно было попробовать определить, какого количества страниц текстов Улитина нам было бы достаточно, чтобы уже иметь возможность говорить о нём вот так, как сейчас, о нём, его методе, интонации в целом, а не как о ребусе, чтобы сохранялся это эффект, но не понятно, возможно ли это.

Была ещё «эзотерическая» мысль про то, что Улитин кажется нам, на первый взгляд, «бесчеловечным», т.к. он не рассказывает историй, а что может быть более человеческое, чем рассказывание историй, в то же время он очень человечен своим вниманием к речи вообще, во всех, будто бы, её проявлениях.

Отдельно ещё хотела сказать, что хоть человек вчера было и немного и не все прочитали текст целиком, все сказали, что будут ещё и ещё читать Улитина, это было приятно».

Этот текст-отчет был написан Екатериной Медведевой по просьбе М. Айзенберга. Тот переслал его З. Зинику и получил в ответ следующее письмо:

«Да, ощущение пронзительное как случайно сбывшаяся надежда. Огромное спасибо. Нашелся потерянный читатель. Но как ему не найтись, как ему не искать другой голос, когда только и слышишь, как люди остросюжетно и с апломбом объясняют друг другу, какие вокруг все гады и сволочи (кроме них самих и их друзей, конечно) — и занимались этим вот уже последние девяносто лет. Так было в Америке в конце пятидесятых, когда устали от патриотического реализма и возник абстрактный экспрессионизм, или когда (по другим мотивам) в шестидесятые заговорили друг с другом поп-артом. Я несколько устал от письменных споров с проф. Ильей Кукулиным насчет его концепции монтажа у Улитина супротив моей — коллажа, и поэтому не уверен насчет идеи границ (в замечательном изложении Кати), но это неважно. Есть голос, возвращающийся кругами к своей одинокой мысли — идее — среди словесного шума и только через этот словесный шум передающейся; как воздушный шар разговора, подпитывающий сам себя летучим газом слов (это Улитин цитировал идею Асаркана о разговорах в кафе как о воздушном шарике, который перебрасывают друг другу щелчками реплик). Но есть, конечно, в этом открытии (новым поколением) и способность услышать магию того самого тихого голоса, который способен заглушить у нас в сознании и землетрясения, и пожары, и ураганы (как бы мы их ни интерпретировали). Это я цитирую последний куплет в классическом рождественском гимне ("Dear Lord and Father of Mankind"), с аллюзией, как я понял, на библейскую Книгу Царств.

PS: Перечитав замечательный текст Кати Медведевой еще раз, я заинтересовался следующим любопытным пассажем:

Тут же мы сталкиваемся с явным многоголосием в тексте и с тем (и это опять разговор о границах и об интонации), что мы не видим границ этих голосов. Мы можем знать, что это скрытая цитата, а это пересказ такого-то текста, а здесь вставлен фрагмент из такого-то текста, но это мы можем только знать, увидеть эмпирически мы этого не можем, Улитин делает текст, язык настолько нейтральным, что эти границы стираются.

Я не могу согласиться с этой идеей «нейтральности» языка. Тексты Улитина — это действительно иллюзия монолога, но это не значит, что многоголосье теряется: там явное смешение стилей, манеры речи, цитат высокого и низкого жанра, короче — явный шум голосов. Потому что так и было. Лучшие тексты рождались из разговорного шума. Ниже — отрывки из моих писем Илье Кукулину ^[1] (когда он попросил прокомментировать его сочинение об Улитине), имеющие отношение к обсуждаемому моменту в прозе Улитина:

1. Это ряд текстов, которые у Улитина на этой неделе раскручивались и обкатывались в разговорах. Ты слушаешь его и вдруг понимаешь, что это он пародирует манеру речи Айхенвальда или Асаркана. Эти тексты предназначались не просто для чтения. Они озвучивались голосом автора. Их надо было слышать. В конце концов и у меня появился личный магнитофон, и мы с Улитиным записали три его книги — это некая симфония интонаций, ритмов, манеры речи в зависимости от того или иного пассажа. Это как радиодрама. Но дело в том, что эти монологи он произносил в определенной обстановке, в которой все пьют, говорят, спорят, кто-то его слушал, но при этом шел еще параллельно другой разговор. Он слушал как бы вторым ухом, одновременно и своего собеседника и то, что происходило в комнате вокруг него, и менял ход своего монолога, иногда прямо записывая на бумажке рядом что-то такое, что ему приходило в голову, что можно будет смикшировать в том монологе, который он подготавливал. Потом он создавал очередной текст, который он посылал по почте тем, кто в тот вечер присутствовал…
2. Он превращал общение с читателем в некий театр — театр активного участия читателя в жизни автора. И в этом, конечно, было влияние Асаркана. Именно Асаркан пропагандировал театр Пиранделло, где действие в пьесах переходит в зал и обратно. Или театральную философию Николая Евреинова — замечательного мыслителя, разрабатывавшего в двадцатых годах идею «театра для себя». Во всех, практически, сочинениях Улитина (даже в его открытках) есть намеренная путаница между жизнью и подмостками, розыгрышем и личной трагедией. Читатель писал Улитину об улитинском тексте-стенограмме, вел с Улитиным разговоры; и эти письма и эти разговоры в конце концов попадали в улитинскую прозу. Это и была работа на ходу, work in progress. Это как открытки Асаркана: у него коллажи-заготовки выдерживались месяцами под прессом, к ним добавлялись разные детали, приписывались фразы разными фломастерами, пока, наконец, он не понимал, кому, на самом деле, имеет смысл отправить тот или иной почтовый коллаж. Каждая подборка в вербальных коллажах Улитина изначально предназначалась конкретному читателю, а этот читатель должен был сначала стать личным собеседником. (Такой вариант Facebook.)…
3. Но «объяснить» Улитина так или иначе невозможно: поздние вещи (из опубликованных) — как стенографирование некого театра вербальных жестов и интонаций — запись спектакля, состоявшегося когда-то и неповторимого в своей уникальности. А спектакль состоял в том, что у тебя на глазах одна реальность становилось другой через высказывание собеседника. Вот это ощущение перманентного преображения через подхваченное из воздуха слово наверное и ощущается до сих пор…»